Генерал

XV

Четвертую (или пятую - если считать полномасштабной войной военные действия вдоль Суэцкого Канала в 1967-1970 годах) арабо-израильскую войну сравнивали с землетрясением. Египетские и сирийские войска перешли в наступление с места, без длительной предварительной артиллерийской подготовки.

Израилю требовалось на мобилизацию 48 часов - и предполагалось, что разведка предупредит о войне как минимум за двое суток.

На практике приказ о частичной мобилизации был отдан за 4-е часа до атаки. Следствием была полная неразбериха - например, один танковый батальон отправился в бой без биноклей, которыx почему-то не оказалoсь на складе. Танки на Синай пришлось двигать своим ходом, а не на транспортерах, что было вопиющим нарушением принципа экономии моторесурсов - нo несколько выигранных таким образом часов были важнее.

Первые контратаки на Синае были плохо скоординированы, и отбиты с большими потерями - одна из израильских бригад вышла из боя с 14-ю исправными танками из той примерно сотни, которая составляла ее нормальный списочный состав. Пытавшаяся остановить наступление врага авиация встретилась буквальнo со стеной огня - зенитные пушки и ракеты разных типов надёжно закрывали арабские войска от ударов с воздуха.

К концу первого дня войны к сведению министра обороны был представлен список потерь, включавший около 500 убитых.

Только к 9-му октября ситуация начала меняться к лучшему. Сирийцы попали под тяжелый ответный удар и начали отступать к Дамаску. Их отчаянные призывы о спасении вынудили египетское командование к наступлению 14 октября вглубь Синая, которое окончилось катастрофой - не только их наступающие танковые части оказались уничтожены, но и более того - израильтяне пробили фронт в египетской обороне, и переправились на западный берег Суэцкого Канала.

Моше Даян и Ариэль Шарон, 1973 г.

Моше Даян и Ариэль Шарон, 1973 г.

Несколько неортодоксальных тактических ходов - вроде непотопляемого, полностью готового и собранного моста, который танками был отбуксирован из центрального Синая до Канала (такого рода операция никогда не планировалась, мост предполагалось тащить на дистанцию не более чем один-два километра, а вовсе не на ту, на которую пришлось это делать), выдвижение дальнобойных 175-мм пушек М107 с тыловых позиций на передний край (чего не полагается делать никогда, но они оказались очень полезны для подавления баз тяжелых зенитных ракет), постройка полевых укреплений из так называемых "габионов" - металлических сеток, куда без цемента засыпали подручный камень, и таким образом строили нужные сооружения (то-есть очень быстро строили что угодно, и где угодно), побившая все мировые рекорды эффективности деятельность полевых ремонтных мастерских, которые за ночь восстанавливали подбитые днем танки - все это принесло свои плоды.

Война окончилась к 24-му октября - с израильскими войсками, стоящими на шоссе Каир-Суэц, в 100 км от Каира, и с аэропортом Дамаска, находящимся под огнем израильскoй артиллерии.

Министр обороны Израиля Моше Даян - обычно очень заметный человек - после первого дня боев исчез с экранов TV, и не появлялся перед микрофонами. Он, конечно, вскоре вернулся на свое обычное место любимца прессы - именно его фото с Ариэлем Шароном, командиром дивизии, первой прорвавшейся в "Африку", обошло всю мировую печать. Героическая переправа на западный берег Суэцкого Канала, решившая исход войны на египетском фронте, сгоряча была приписана гению Моше Даяна - как это oписано в книге Арнольда Шермана "When God Judged And Men Died", вышедшей из печати в США чуть ли не сразу после перемирия, уже в декабре 1973-го года.

Однако война окончилась, пыль улеглась. Мертвые были сосчитаны, оплаканы и похоронены. Почему их оказалось так много? Почему война шла целых три недели? Почему она началась с такого ужасающего хаоса? Почему она началась внезапно - что именно делала прославленная израильская разведка? Почему война началась вообще - не было ли способа ее избежать? Все эти вопросы, конечно же, не могли быть адресованы одному человеку, как бы высоко он ни стоял в иерархии страны и государства - но понятно было, что одним из главных "ответчиков" должен был быть министр обороны.

Министр, к сожалению, упорно молчал. То-есть он говорил, и даже много - но звучало все это как-то не слишком убедительно.

Даян появился на Голанах в тот момент, когда сирийское наступление еще не было отбито. Встречавшие его офицеры просто не узнали своего министра. Обычно одно его присутствие успокаивало людей – "с ним они чувствовали себя защищенными от любой опасности". Это не лирика, а слова боевого генерала, Иски Шадми. Сейчас Даян не отдавал приказы. Он высказывал свое мнение, но оговаривался, что это – "всего лишь мнение министра". Он совершенно серьезно обсуждал с Шадми "вопрос о сирийских танках около киббуца Эйн Гев", на восточном берегу Тивериадского Озера. Шадми перебил Даянa и сказал ему - "Моше, это 5 танков с десятком солдат. Почему ты должен думать о них? Оставь эту проблему на нас - мы ее решим сами". Сам Шадми говорит, что всего за сутки до разговора ему и в голову бы не пришло разговаривать с Моше Даяном таким образом.

Такое же впечатление вынесли офицеры южного командования. Прибывший с инспекционным визитом министр обороны произвел на них сильное впечатление. Заместитель командующего Южным фронтом Ури Бен-Ари вообще вспоминал впоследствии: "Даян был в панике. Он не был собой. Обычно он молча изучал проблему, потом отдавал короткий приказ. В этот раз Даян непрерывно говорил. Задавал бессмысленные вопросы. Вставлял бессмысленные замечания. Не брал на себя никакой ответственности".

Такая же картина происходила и на заседании у Голды Меир, в начале войны и за закрытыми дверями. Моше Даян не отдавал приказы, а "подавал советы". Кстати говоря, Голда им не следовала... В израильских законах не слишком четко определены права и обязанности должностных лиц на случай военных действий...

В 1973-ем году бремя тяжелейшей ответственности управления войной легло на "комитет" из трех человек - премьер-министра Голду Меир, министра обороны Моше Даяна и Начальника Генштаба Давида Элазара. И вот в такой обстановке важные и чисто военные решения - например, на какую именно глубину следует отступить на Синае - пришлось принимать 75-летней женщине, по понятным причинам никогда в своей долгой жизни войсками не командовавшей.

Ее министр обороны рекомендовал отход к линии перевалов, и уж там "армия должна была стоять насмерть, до последнего человека и последнего патрона". Её Начальник Генштаба предлагал "вести активную оборону по той линии фронта, которая сложилась к 7-му октября, ожидать подхода резервов, и после периода консолидации перейти в наступление". А она - как говорит в своих мемуарах Голда Меир – "должна была решить, кто из них прав".

Споры на тему "роль личности в истории" бесконечны, но в 1973-ем году в Израиле личность действитeльно оказала влияние на ход событий. Голда Меир всегда говорила, что считает роскошь грехом, и что отчаяние в трудной ситуации - роскошь, которую она не позволит ни себе, ни своей стране. У нее не было никакой возможности оценить мнения своих военных советников в их, так сказать, технических аспектax. Она оценила их по человеческой мере. Предложение о глубоком отходе ей подавал потрясенный и сломленный человек, мнение об обороне на месте и консолидации - человек чрезвычайно озабоченный, но уверенный. И она согласилась именно с ним.

С другой стороны, она отклонила сделанное Даяном предложение подать в отставку. Она больше не полагалась на его мнение, но сместить министра обороны в разгар военных действий было бы знаком той самой паники, которую она стремилась подавить. Даян остался в правительстве. Но власть в военных вопросах полностью перешла к Давиду Элазару.

8-го октября генерал Шарон позвонил Даяну с Синая. Шарон настаивал на немедленном наступлении с целью прорваться на западный берег Суэцкого Канала, и не мог убедить в этом ни своего номинального командира Гонена, ни назначенного на юг "координатора Генштаба" Бар Лева. По старой памяти он решил задействовать авторитет Даяна - конечно же, тот поддержит его рискованный, но многообещающий план действий.

И Даян ему ответил - "Я не вмешиваюсь".

Ночью 15-го на 16-е октября первые две сотни израильских парашютистов из состава дивизии Шарона переправились через Суэцкий канал - Шарон сумел сам, без посторонней помощи, убедить командование. К утру 16-го октября на западном берегу Канала было уже 30 израильских танков и 2,000 солдат. Вскоре по прочно наведенным мостам туда переправилась вся дивизия Брена Адана. Даян приехал в "Африку", навестить солдат. Он уже не выглядел серым, с запавшими щеками. Он даже улыбался - что видно на сделанных тогда фотографиях. Его уверенность в себе вернулась к нему в полной мере.

XVI

В фундаментальной книге Кеннета Поллока "Arabs At War" (она вышла в 2002 году) приводится следующее сравнение:

В июне 1944 года Советский Союз начал операцию "Багратион", направленную против немецкой Группы Армий "Центр", расположенную на укрепленных позициях в Белоруссии. Немецкие войска состояли из опытных, закаленных войной ветеранов, и были защищены заранее сооруженными линиями обороны, на стороне советских войск была достигнутая ими тактическая внезапность, большой перевес в числе, и огромный перевес в вооружениях. В числах это выражалось следующим образом - тройной перевес в живой силе, шестикратный перевес в танках, восьмикратный перевес в артиллерии. Результатом был полный разгром немецких войск. Через два месяца русские армии стояли на Висле, пройдя за это время почти 1,000 км, и уничтожив в процессе наступления 30 немецких дивизий. 450,000 солдат и офицеров вермахта были убиты или попали в плен.

29 лет спустя, в октябре 1973 года, сирийская армия начала похожее наступление на Голанские Высоты. Начальные позиции сторон очень напоминали те, которые существовали в 1944-ом году в Белоруссии. Опытная армия израильтян стояла за линией подготовленных укреплений, на стороне сирийцев была тактическая неожиданность и материальный перевес. Положение сирийцев было много лучше, чем положение советских войск - они имели перевес 10 к одному в людях и в артиллерии, и 8 к одному - в танках. Тактическая внезапность была даже больше, чем в 1944-ом - наступление было начато не во время войны, противник нападения совершенно не ожидал. Тем не менее, наступление не удалось. В одном из двух секторов, в которых велась атака, сирийским танкам удалось пройти около 20 км, во втором их остановили еще раньше. Контратака израильтян на третий день войны повернула сирийские войска вспять, в направлении на Дамаск. От полного разгрома их спасло главным образом то, что Израилю пришлось перенести главные усилия на египетский фронт - но вся отбитая было ими территория была потеряна, да еще и с существенной добавкой, их столица оказалась в радиусе артиллерийского огня противникa, а из 1,400 танков, которые имелись в начале наступления, 1,100 оказались потеряны.

Советское наступление 1944-го года оказалось решающим - оно проложило дорогу русским армиям в сердце Германии. Сирийское наступление 1973-го года тоже оказалось решающим, только в другую сторону - Сирия пришла к выводу, что отбить Голаны военным путем не удастся, и, согласно Поллоку – "это убеждение держится в силе уже почти 30 лет". Напомню, что его книга была издана в 2002-ом году, через 29 лет после Войны Судного Дня.

С временной дистанции в без малого 30 лет, и при большой географической удаленности - от Голанских Высот до университетских лужаек в штате Небраска, где Поллок написал свою огромную по обьему книгу (583 страницы текста, плюс еще 100 страниц тематического индекса и справочного аппарата) все-таки довольно далеко - Война Судного Дня выглядела блестящей победой Армии Обороны Израиля. Обьяснить ее только замечательным профессионализмом израильтян автор книги никак не мог, и поэтому он занялся детальным анализом многочисленныx проблем арабских армий вообще, и сирийской армии в частности.

То-есть Израилю следовало бы гордиться своими военными достижениями…

Однако в 1973-ем году настроение в Израиле было отнюдь не праздничным. Случившееся в первые два дня военных действий люди осознавали как большую беду - и уже в ноябре к работе приступила специальная государственная комиссия по расследованию причин неудачи. В нее входило 5 человек - председатель Верховного Суда Израиля Шимон Агранат, член Верховного Суда Израиля Моше Ландау, Государственный Контролер Израиля Ицхак Небензаль, и два человека, которые в свое время занимали пост Начальника Генштаба - Игаль Ядин и Хаим Ласков. Все эти люди пользовались большим авторитетом и уважением, стояли в стороне от обычных и неизбежных политичских дрязг, и имели полномочия задавать любые вопросы любым должностным лицам, включая премьер-министра Голду Меир. Тексты собеседований с некоторыми министрами - например, с Даяном - по понятным причинам были засекречены. Работа комиссии шла вплоть до апреля 1974-го года.

Министр обороны Израиля Моше Даян тем временем занимался своей работой - надо было вести переговоры с египтянами и с американцами о разьединении войск в зоне Суэцкого канала, о начале расчистки канала для возобновления судоходства (сам Даян видел в этом важный элемент для достижения длительного перемирия - у Египта появлялся большой стимул не возобновлять военные действия), надо было как можно быстрее демобилизовать резервистов, потому что при большом числе мобилизованных экономика не работала должным образом - и так далее, и тому подобное. Список неотложных забот министра обороны был чрезвычайно длинным.

Его основательно критиковали. Демобилизованные солдаты возвращались с фронта - им было очень не по душе то, что до сих пор не определены причины провалов начального периода войны, и очень многие из них винили в этом правительство в целом и министра обороны в частности. Один из офицеров, капитан Мотти Ашкeнази, просто винил во всех бедах Даяна - лично и персонально. Капитан был герой - он командовал единственным опорным пунктом на Линии Бар-Лева (известным под названием "Будапешт"), который удалось удержать - и к его мнению прислушивались многие.

Даян дважды предлагал Голде Меир свою отставку. Оба раза она отклонила его предложение - только что прошли выборы, правящая партия "Авода" потеряла 6 мандатов в парламенте, но осталась у власти. Отставка ключевого члена кабинета была очень нежелательна.

2-го апреля 1974-го года комиссия Аграната обнародовала результаты своей работы. Вину за ужасный промах с запоздавшей мобилизацией комиссия возложила на военных. Со своих постов смещались четыре старших офицера военной разведки, командовавшего Южным Фронтом генерала Гонена предлагалось уволить в резерв. Увольнялся в отставку также Начальник Генштаба Давид Элазар.

С другой стороны, члены правительства были оправданы. Комиссия судила по следующему критерию - министр обороны не имел в своем распоряжении никакого собственного механизма для оценки ситуации, и вынужден был полагаться на мнение военной разведки и Генерального Штаба. Министр прислушался к отдельному мнению командующего Северным Военным Округом о вероятности столкновения с Сирией, и санкционировал своевременное усиление его войск. Мера эта спасла Голаны. В отношении Юга он получил от Генштаба письменное подтверждение того, что сил там достаточно – мнение, к которому присоединился весь аппарат военной разведки, без единого исключения. Следовательно, министр исполнил свой долг, и не может быть обвинен в небрежности или неосторожности.

Заключение комиссии было сделано на американский лад - с юридической точки зрения оно было безупречно. "Должностное лицо выполнило свой служебный долг" - и будь это некое абстрактное "никто", а не человек, самой личностью и всей жизнью своей олицетворявший безопасность страны - все было бы в порядке. Но идея, что во всем виноваты люди в военной форме, а люди в штатских пиджаках освобождены от ответственности, не показалась стране справедливой. Разница между Давидом Элазаром и Моше Даяном состояла именно в покрое одежды. Если Элазар с порицанием смещался со своего высокого поста - почему Даян оставался в своем кабинете? В маленькой стране все знают всех и все - и всем было известно, что в первую, самую страшную неделю войны, войсками командовал Элазар - а не Даян, потерявший в беде голову. По стране прокатилась волна сердитых демонстраций. Капитан Ашкенази стал необыкновенно популярен.

Партия "Авода" раскололась. Одна ее фракция угрожала голосовать за вотум недоверия правительству, если Даян немедленно не уйдет в отставку, другая угрожала обратным - голосовать против правительства, если Даяна вынудят уйти. Раскол стал последней каплей - 18 апреля ввиду невозможности сохранить парламентское большинство все правительство Голды Меир ушло в отставку.

XVII

Новое правительство, образованное после отставки Голды Меир, было сформировано на базе ее старой партии, но места для Даяна в нем не нашлось. Новым премьер-министром стал Ицхак Рабин - первый в истории Израиля премьер, который родился в Израиле, а не в Российской Империи. Теперь ему надо было торговаться с американцами - что было нелегким занятием. В итальянском журнале тех лет была помещена уморительная картинка - Киссинджер с улыбкой протягивает Рабину, стоящему с очень унылым лицом, стакан с какой-то жидкостью – по-видимому, очень горьким лекарством. Подпись под картинкой гласила: "Выпейте это, Рабин - это принесет МНЕ пользу".

Американцы вели интенсивные переговоры с Садатом - и платили Египту уступками из израильских активов. Делать было нечего - приходилось уступать, за что Рабина нещадно поносила в Кнессете правая оппозиция. Новым руководителям израильской внешней политики - Ицхаку Рабину, Шимону Пересу и Игалу Алону - хватало забот и проблем...

Оставшийся не у дел Даян занимался тем, чем обычно и занимаются политики в отставке - он начал писать свои мемуары. Ему предложили очень хорошие условия в Великобритании - издательство Weidenfeld & Nicolson предложило ему за книгу $460,000. Он начинал находить, что в сделках с англичанами есть и приятные стороны. Дочка помогала с рукописью - ей было поручено описать жизнь отца от рождения до 1948-го года. С сыновьями он связей не поддерживал...

Книга, надо сказать, получилась довольно скучная - она была названа "Жить с Библией", но как раз жизни в ней мало - все больше неинтересные пересказы библейских сказаний применительно к биографии героя, т.е. самого Даяна. Возможно, в этом была виновата работа Яэль Даян - эпизоды, которые написаны ее отцом, читать интереснее. Один из них приведен ниже, Даян описывает в нем поиски египетского храма на Синайском полуострове, который он во что бы то ни стало хотел посмотреть - и вот как об этом рассказывает он сам:

"На этот раз (в 1967 году) мы решили добраться до храма на вертолете. Его пилотировал Моти (командующий ВВС Мордехай Ход). Мы кружили над горами, но храма не обнаружили. С нами было еще несколько офицеров ВВС, и они пришли на помощь своему командующему, проводили линии на карте и сверялись с компасами, но Серабит Эль-Кадем словно сквозь землю провалился. Горючее у нас было на исходе, и нам оставалось одно: прибегнуть к старому средству и попросить какого-нибудь местного бедуина показать нам дорогу. В одной из долин чернели палатки, и мы посадили вертолет около одной из них. Старый седовласый бедуин с изборожденным морщинами лицом подошел к нам. Я поздоровался с ним, и он ответил мне, как старый знакомый: 'Алейкум ас-салам, мой господин'. -- Вы знаете, где Серабит Эль-Кадем? -- Да, мой господин. -- Можете вы показать нам, где это? -- Да, мой господин. Взяв свои сандалии в руки, старик взобрался на вертолет и показал Моти жестом, в каком направлении лететь. Вертолет оторвался от земли. Мы открыли банку консервов в честь нашего проводника. Минуту спустя, я решил, что мы совершили непоправимую ошибку. Вместо того, чтобы консультировать пилота, он с головой ушел в эту банку, залез в нее всей пятерней и на вопросы Моти отвечал лишь нетерпеливыми быстрыми движениями руки, словно отгонял назойливых мух. Наконец банка опустела, наш проводник выскреб ногтями последние остатки мяса и жира, приставшие к стенкам, облизал с наслаждением пальцы, горестно вздохнул и сказал Моти: 'Вот оно, спускайся здесь'. Моти снизился, сделал несколько кругов и посадил вертолет. Мы оказались в самом центре двора Серабит Эль-Кадема. Я спросил бедуина о том, какое имя носит его племя. 'Ат-Тиаха' -- был ответ. По-арабски это означает 'заблудившиеся'. Я не знаю, когда его племя получило свое прозвище. Но если у них когда-нибудь и возникали трудности с самолетовождением, то они их несомненно успешно преодолели".

Летом 1976-го года Даян с женой сидел в ресторанчике в Тель-Авиве, когда к нему подошел Шимон Перес - министр обороны в правительстве Рабина - и попросил его отойти в сторону для короткого разговора. Он показал ему план освобождения заложников, задержанных в Уганде, в аэропорту Энтеббе, и спросил его, что он об этом думает. "Замечательный план!" - сказал Даян с энтузиазмом. План был действительно замечательный, и удался на удивление хорошо. Вклад Даяна в это потрясающее по смелости замысла и по мастерству исполнения дело состоял в одном одобрительном возгласе.

Со скуки он затеял редактировать газету - она просуществовала 3 месяца. В ноябре 1976-го он публично высказался на щекотливую в Израиле тему - о ядерном оружии. На обеде, который давала Ассоциация Рекламных Кампаний, он заявил, что настала пора отказаться от упора на танковые войска, и открыто провозгласить, что у Израиля есть, как он выразился, "атомная опция".

Заявление наделало шуму, но официальной реакции не последовало. Просто Перес и Алон дали знать, что они не согласны с такой постановкой вопроса - и шум затих сам собой. Они было ответственные министры действующего правительства, а мнение политика на покое стоило немного...

Ицхак Рабин и Моше Даян

Выборы, назначенные на осень 1977-го года, были перенесены на весну из-за одного из маленьких скандалов, которые делают политическую жизнь в Израиле столь занятной для иностранцев - в декабре 1976-го года Ицхак Рабин отправился на аэродром лично встретить первые самолеты F-15, поставленные Израилю из США, в сопровождении лидеров парламентских партий правящей коалиции. Однако возвращаться надо было после заката солнца, что нарушало святость субботы, и Национальная Религиозная Партия (МАФДАЛ) запротестовала. Никакого выхода из ситуации, кроме отставки правительства, не нашлось, и выборы назначили на 17-ое мая. Однако в апреле грянул гром - газета "Haaretz" откопала, что жена Рабина, Лея, оставила незакрытым свой долларовый счет в Вашингтоне после того как ее муж окончил свою там работу - он представлял Израиль в Вашингтоне в качестве израильского посла. Правила в то время запрещали держать долларовые активы в иностранных банках. И Рабин снял свою кандидатуру в премьеры. Его заменил Шимон Перес. Удивительное дело - этот очень умный человек занимал решительно все возможные посты в правительстве - но всегда как бы по наследству. Он за всю свою длинную политическую карьеру никогда и ни при каких обстоятельствах не выигрывал национальные выборы - но в 1977-ом году это печальное обстоятельство не было еще известно его товарищам по партии.

Выборы 1977-го принесли политическую сенсацию - партия "Авода" (тогда известная под названием "МАПАЙ") впервые за всю 29-летнюю историю Израиля выборы проиграла.

XVIII

Менахем Бегин, глава "Ликудa", стал главой правительства. Этот блок и его союзники - например, МАФДАЛ - получили большинство в парламенте. В частности, МАФДАЛ увеличила свое представительство с 10 мандатов до 12. По-видимому, ее лидеры, решив свалить Рабина, действовали не только из уважения к святости субботы, но и по более земным мотивам.

На пост министра иностранных дел Бегин пригласил Моше Даяна. У него были свои причины для столь неожиданного выбора - все-таки не часто политичeские лидеры демократий берут на важный пост человека из партии, которую они только что победили на выборах. Но в пользу Даянa говорил тот факт, что вот как раз он не был связан "партийными узами" - он всегда был сам по себе, и очень на этом настаивал. Бегину был нужен самостоятельный человек, с собственными идеями, с узнаваемым за рубежом именем - Бегин пришел к власти с 9-ой попытки, в его окружении было немного известных людей. Образ Даяна изрядно потускнел в Израиле, но за границей он был по-прежнему популярен.

Моше Даян, Рахель Даян и Киссинджер

Моше Даян и Генри Киссинджер

Моше Даян и Сайрус Венс

Было еще одно соображение, которое Бегин мог принимать во внимание - репутация Даяна как "ястреба". Когда-то назначение Даяна на пост министра сельского хозяйства вызвало глубокомысленную статью в американском журнале, где говорилось, что "все это неспроста", и что "Израиль готовится к войне". Бегину было желательно создать у американцев именно такое впечатление.

Если президент Картер и унаследовал что-то от деятельности дипломатичеcкой команды времен Никсона-Киссинджера - так это полную готовность преподнести Израилю "горькую пилюлю".

Даян колебался недолго. Он изнывал от своего вынужденного отстранения от активной политической жизни, и рассматривал пост в правительстве как нечто естественное - но его бывшие однопартийцы поглядели на это совершенно иначе.

Самое мягкое определение, которое они ему давали, было "предатель". Исраэл Каргман, бывший председатель Финансового Комитета парламента, назвал его "политической проституткой" - наверное, определение это немало повеселило израильтян - выходцев из Советского Союза. И Даян был не похож на Троцкого, и Каргман Ленина никак не напоминал...

Много хуже любых красочных опрeделений его характера было то, что его не захотела видеть Голда Меир. Ее, в отличие от Каргмана, он искренне уважал. Конечно, она не опустилась до ругани, чувство собственного достоинства её не оставило. Просто Даян несколько раз пытался повидать ее - но каждый раз она "была нездорова" - и наконец, даже до него, законченного эгоиста, дошло, что она больше нe пустит его на порог.

Моше Даян и король Непала

Моше Даян у короля Таиланда

Моше Даян и премьер-министр Сингапура

20-го июня 1977-го года новое правительство Израиля приступило к работе. А уже в сентябре у министра иностранных дел этого правительства, Моше Даяна, возникли чрезвычайно серьезные заботы, связанные с Марокко. В начале сентября он передал в Египет предложение о встрече – и, о чудо - в этот раз израильское предложение не было отвергнуто с порога. Египет выразил согласие на установление секретного канала переговоров.

16-го сентября Даян прилетел в Марракеш. Поездка была обставлена очень романтически - он прилетел не на рейсовом, а на частном самолете, не из Израиля, а из Брюсселя - в парике, с наклеенными усами, и в солнечных очках, скрывавших его отсутствующий левый глаз. Его встретил министр иностранных дел Египта, Тухами. К соглашению они не пришли, но процесс переговоров не был прерван.

9-го ноября Садат произнес речь в египетском парламенте, и заявил, что он готов приехать в Иерусалим, и обратиться к Кнессету, "если это поможет достичь мира и сохранить жизнь хоть одного из сыновей Египта, которому не придется тогда погибaть в битвах".

13-го ноября Бегин пригласил Садата приехать в Иерусалим.

Моше Даян и Анвар Садат в Иерусалиме

19-го ноября 1977-го года, в субботу вечером, впервые в истории самолет с лидером арабского государства открыто приземлился в израильском аэропорту Бен-Гурион. Анвара Садата сопровождали не только египетские министры, но и звезды американской журналистики - Уолтер Кронкайт и Барбара Уолтерс.

В воскресенье, 20-го ноября, Садат произнес обещанную речь - в Иерусалиме, в зале заседаний израильского парламента. Это был поистине исторический момент - речь его транслировалась по телевидению на весь мир. Он сказал, что "он не прибыл в Израиль для установления сепаратного мира, или временного соглашения о разьединении войск. Нет - он хочет мира, настоящего мира. Но Израиль должен уйти из Синая, уйти с Голанских Высот, уйти с Западного Берега, уйти из Иерусалима, установить палестинское государство, вернуть в их дома изгнанных палестинских беженцев".

Министр обороны Эзер Вейцман наклонился к уху сидевшего рядом с ним Даяна и прошептал - "Нам надо готовиться к войне".

После Садата на трибуне появился Менахем Бегин. Его речь была короткой. Он сказал, что Израиль искренне стремится к миру с арабами, и что об всем можно при желании договориться.

На торжественном обеде, данном в честь гостя правительством Израиля, Садат мрачно сказал Даяну, что он разочарован - Бегин не принял его предложения. "Дорога к соглашению лежит через переговоры" - ответил ему Даян - "Вы не можете ожидать, что с вами немедленно согласятся по всем вопросам. Но давайте продолжать говорить друг с другом, и - я уверяю вас - вы не пожалеете".

Переговоры шли и шли, но результата не приносили.

Торговля шла по всем правилам восточного базара - с клятвами, что предполагаемая сделка разорит продавца - и его самого, и его будущих детей - и с заверениями покупателя, что он даже и не поглядел бы на совершенно ненужный ему - и явно гнилой – товар, если бы не жара, и не некоторое вялое любопытство к этой никому не нужной рухляди…

Стороны терпеливо ждали, кто из них сделает первый промах и обнаружит нервозность - но первыми нервы не выдержали у американцев. Через 9 месяцев после визита Садата в Иерусалим президент Картер пригласил лидеров и Египта, и Израиля в США, в Кэмп Дэвид.

Бегин, Картер, Садат, Даян в Гетисбурге

Даян и Садат в Кемп-Девиде

Израильтяне в Кемп-Девиде

XIX

Разные бывают времена, и разные бывают обстоятельства, и совершенно разных вещей требует от людей время, в котором они живут.

В 1908-ом году Жаботинский вмешался в шумную дискуссию, начало которой положила статья его бывшего протеже, незаконного отпрыска семьи Левенcонов, ставшего за какие-то 5-6 лет видным петербургским критиком. Статья называлась "Евреи и русская литература", и автор ее красноречиво доказывал, что не следовало бы евреям писать пьески из русского быта, которого они совершенно не знают, а лучше бы им сосредоточиться на создании своей собственной литературы - на идиш или на иврите. Ему ответил поэт и писатель В.Г.Тан, который провозгласил, что он себя причисляет именно к русской литературe, потому что русский - его родной язык. Жаботинский написал весьма едкую статью, направленную против Тана, тот ему ответил - и началось замечательное литературное побоище, где обе стороны демонстрировали блестящее искусство словесного фехтования.

Но в двадцатые годы Жаботинский начисто перестал интересоваться вопросами, связанными с русской литературой - а написал короткую статью о политике, которой следовало бы придерживаться ишуву в отношении к арабам, называлась она "О Железной Стене", и сводилась к проcтому утверждению, что "для достижения мира с арабами в будущем нам следует отказаться от всех попыток заключить с ними мир в настоящем".

Пересказывать этот шедевр мастерства политической речи и трудно, и не хочется - много лучше просто прочитать оригинал. Во всяком случае, ничего более убедительного на затронутую тему мне читать не доводилось.

Идею "Железной Стены" высказал и обосновал Жаботинский, но если и был у Армии Обороны Израиля - структуры, выполняющей эту роль - какой-то один Главный Архитектор, то, возможно, главным претендентом на эту должность был бы Даян. Концепция "Стены" - сперва силою вещей, а потом вполне сознательно - была основой израильской политики в течении больше 50 лет, начавшись задолго до основания государства, и вплоть до встречи в Кэмп Дэвидe.

И сейчас за ее изменение взялись два человека - политический наследник Жаботинского, Менахем Бегин, и страж и защитник "Железной Стены", генерaл в отставке Моше Даян. Они решили, что "время будущего - время заключения мира" - возможно, уже пришло.

XX

Их партнерам по переговорам предстояло пройти не меньший путь. Пожалуй, уже начиная с поражения в войне 1948-го года, слово "Израиль" в арабском мире с успехом заменило слово "дьявол". Это понятие - дьявол - разумеется, принадлежит к потустороннему миру, но может иметь и вполне практические приложения в обыденной земной действительности. Скажем, обе стороны в гражданской войне в Йемене в шестидесятые годы без всяких сомнений обзывали друг друга "израильскими агентами" - смысла в этом не было никакого, и все прекрасно это знали, но ненавистного политического противника, конечно же, полагалось клеймить как "пособника нечистого".

Радио Каира называло саудовцев и иорданцев "агентами сионизма и империализма", а в мечетях Эр-Рияда Насера определяли как “безбожника” и намекали на то, что он агент сами знаете кого.

Саудовцы или алжирцы могли упражняться в риторических "изгнаниях беса" вполне свободно - это не требовало от них никаких усилий, никаких практических шагов, и не создавало никаких проблем и опасностей - скорее даже наоборот, служило полезной цели. Кознями дьявола можно обьяснить решительно что угодно - от неурожая до необходимости поддержания сурового военно-полицейского режима. Однако если с "чертом" приходилось воевать, то поневоле следовало заниматься исследованием его возможностей чинить зло - хотя бы с целью разработки мер для борьбы с этим злом. В Египте в Генштабе на беду свою этими исследованиями сначала пренебрегали, но потом (после поражения в 6-дневной Войне) занимались очень серьезно - вплоть до того, что старших офицеров поощряли в изучении иврита.

В войне 1973-го года на суэцком фронте самым надежным источником информации египетской армии служили радиоперехваты - они давали информацию не только о планах израильтян, но и просто обьективную картину поля битвы. Сообщениям своих младших командиров генералы не верили - и имели к этому очень хорошие основания. Египетские офицеры, как правило, сообщали в штаб одно из двух – либо что они геройски атакуют (даже если в настоящий момент их солдаты сидели по укрытиям), либо что они героически защищаются от превосходящих сил врага (даже если врага не было видно и на горизонте).

Увы, через несколько дней источник иссяк - израильтяне поняли, в чем дело, и, не имея возможности быстро навести должную дисциплину в своих радиопeреговорах, попросту разбили египетские станции перехвата...

После окончания войны была сделана серьезная оценка её итогов - не для публики, конечно. Публика, ясное дело, продолжала получать победные сводки о "грандиозной победе египетского солдата, вооруженного самым совершенным оружием". Но в Генштабе Египта выводы были не столь радужными. В целях пропаганды можно и должно было утверждать, что сбито 305 израильских "Фантомов". На деле было известно, что израильские ВВС потеряли на египетском фронте от 20 до 25 самолетов от огня ракет, и еще от 15 до 20 - от огня зенитных орудий. На то, чтобы сбить один самолет, расходовалось в среднем 40 тяжелых зенитных ракет, и 150 легких, типа "Стрела". Это превосходило русские нормативы примерно раз в 10. Согласно американским оценкам, этими же ракетами при этом было сбито от 45 до 60 египетских самолетов.

В 1967-ом году соотношение сбитых в воздушном бою самолетов между Египтом и Израилем составляло 7:1. В 1973-ем году оценки колебались - между 20:1 и 35:1. Американцы использовали усредненное оценочное соoтношение 25:1. Цифры взяты из книги Кена Поллока, но египетскому Генштабу они несомненно были известны и без помощи американского аналиста, и много раньше - задолго до того, как его книга была издана.

Вывод военных - если Египет хотел получить свои территории обратно, то отнять их силой он не сможет. С "чертом" следовало мириться. Необходимость в смене политического курса в Египте ощущалась - но как же трудно ломать установившуюся рутину...

Насколько Анвар Садат опередил свое окружение, видно хотя бы из мемуаров Бутроса Бутроса-Гали, который вел переговоры с израильтянами, занимая позицию, примерно на уровне Даяна.

Если и был в египетской делегации человек, который должен был бы понимать другую, не-египетскую точку зрения, то это был, конечно, Бутрос-Гали. Он был христианин, копт, член нелюбимого в Египте меньшинства, из старой и когда-то богатой семьи, разоренной конфискациями нового режима. Юрист, профессор международного права, он был вознесен Садатом на министерский пост, и все вышеперечисленное сообщил о себе сам, в процессе самоотвода - видимо, ритуального выражения скромности, приличествующее подданому, которого владыка повышает в статусе.

Тухами, Даян и Бутрос-Гали

Моше Даян и Мустафа Халиль

Насчет подданого и владыки - это не преувеличение, а констатация факта. Согласно мемуарам Бутроса-Гали, Садат обычно вел с ним беседы, стоя к нему спиной, и беседы эти сводились к кратким приказам и не слишком ясным инструкциям, которые он должен был проводить в жизнь, угадывая намерения своего повелителя. Описано это без тени обиды, как нечто должное.

Так вот, юрист и профессор международного права никак не мог понять, почему Египет должен терпеть Израиль в том виде, в котором он существует. Как человек, далекий от всякого фанатизма, воспитанный по-европейски (по крайней мере, он так полагал - и очень этим обстоятельством гордился), он был согласен иметь в соседях некий ближневосточный Гонконг - анклав со специальными законами и правами, но уж конечно в сильно урезанном виде, и без всякого оружия.

Он выполнял волю Садата - но видел в переговорах некую войну. Например, на пресс-конференции в Брюсселе он специально перешел на французский язык, чтобы уязвить своего оппонента, Моше Даяна, который французским не владел. Он с огромным удовлетворением отмечает тот факт, что Даян был одет в недорогой серый костюм, который не шел ни в какое сравнение с костюмом самого Бутроса-Гали, сшитым в Италии на заказ у дорогого портного.

Это очень занятно читать у человека, который сам - сотней страниц выше - утверждает, что в странах Черной Африки (о которых он пишет с нескрываемым презрением) придается тем большее значение протоколу, чем невежественнее и беднее страна, этот самый протокол оценивающая…

Бутрос-Гали напрасно гордился своим европейским лоском. Если его французский язык, столь успешно примененный в Брюсселе, Даян и отметил, то можно быть уверенным, что шелковый костюм египетского министра прошел мимо его сознания. Мало того, что Даян не обращал внимания на свою одежду, но и вообще в Израиле на такие вещи смотрели без озабоченности. Ицхак Рабин, будучи уже на весьма высоких постах, галстук надевал прямо через голову, а завязывал ему его шoфер - сам он этому искусству не научился.

Торговля в Кэмп Дэвиде шла за каждую запятую, приводя американских посредников в полное отчаяние. Позиция Египта была простой - Израиль должен вернуть все, отнятое у арабов войной, и любые встречные уступки должны быть исключены в принципе, потому что "человек не должен платить за возврат его собственного добра, неправедно у него отнятого".

Вся сила изобретательного ума Моше Даяна уходила на то, чтобы найти формулы, способные удовлетворить обе стороны. В отличие от Бутроса-Гали, который просто выполнял то, что ему велел Садат, Даян должен был убедить Бегина в приемлемости соглашения - а уж потом им обоим предстояло убедить Кнессет и страну. Даян предложил сосредоточиться на практической стороне вопроса. Если Египет не захотел согласиться на демилитаризацию Синайского Полуострова - что было непременным требованием Израиля - то на ограничение войск на полуострове и на их сосредоточениe в зоне Канала Египет согласился. Наблюдательные станции раннего предупреждения, обслуживаемые израильскими офицерами, были отвергнуты - но станции, обслуживаемые американским офицерами, были приняты.

Американцы вообще заполнили многие "дыры" - например, они согласились гарантировать Израилю поставки нефти, компенсирующие добычу из скважин на Синае, согласились заменить оставляемые в Синае израильские авиационные базы новыми, построенными в Негеве, и так далее. Египетско-израильское соглашение получилось скорее трехсторонним - но и Египет, и Израиль видели в этом преимущество.

В сентябре 1978-го года соглашения в Кэмп Дэвид были подписаны. Между Израилем и Египтом - впервые в истории - был заключен мир.

Если посмотреть на вещи формально и без эмоций, то арабо-израильский конфликт мог бы быть описан как поединок двух сторон, где сторона А имела незыблемый перевес в ресурсах, и поэтому ставила себе задачей полное сокрушение противника - a cторона Б имела перевес в качестве. Не имея никакой надежды на сокрушение противника, она строила свою оборону на стратегии истощения - надлежало экономить силы и не нападать, но в случае обострения конфликта давать такой отпор, который отбивал бы охоту на нападение на нее на максимально долгое время. В таких терминах можно было бы описать поединок "дикообраза" со "стаей собак". И вот теперь "вожак стаи" отказывался от нападения - если не навсегда, то на неопределенно долгое время. Это была огромная победа "дикообраза" - впервые за 30 лет, с 1948-го года и по 1978-ой год - принятая стратегия принесла не передышку, а победу.

Израиль на своей южной границе был оставлен наконец в покое.

XXI

29-ого октября 1979-го года министр иностранных дел Израиля Моше Даян подал в отставку. На самом деле удивительно, что он продержался так долго. В июне у него обнаружилoсь недомогание, которое оказалось ракoм прямой кишки. Его немедленно положили на срочную операцию. Она удалась, но прежней работоспособности у него уже не было. Он начал слепнуть - его единственный глаз видел все хуже и хуже.

Даян и Бегин в больнице

К весне 1980-го, однако, его здоровье несколько поправилось, и он попробовал вернуться к политической деятельности - организовал новую партию, "Телем". Программы у нее особенной не было - только имя ее основателя. В марте Даян сьездил в Каир - волнующий визит для человека, который столько лет воевал с Египтом. Выборы 1981-го года прошли неудачно - его партия набрала только 2 мандата, а рассчитывали на 15, а то и 17. В июле он улетел в США на медицинскую консультацию - надеялся спасти зрение. Его опять постигла неудача. Врачи операцию не рекомендовали - слишком опасно. В июле же он купил жене квартиру. Она не понимала, зачем ей квартира, но он твердо сказал, что их дом после его смерти следует продать - ей понадобятся деньги на жизнь. Его археологическая коллекция уже была переведена на ее имя - "на всякий случай", как он обьяснил жене.

В августе 1981-го года его навестил сын, Асси. Они не поддерживали никакого контакта и не виделись несколько лет. Асси пришел навестить отца - ему были нужны деньги. Со всей прямотой сын сказал отцу, что, по-видимому, отец вскоре умрет. Еще он сказал, что его отец - очень плохой человек. Ему не было дела до его детей, и конфеты внукам он привозил не сам, а посылал с ними адьютанта. "Твои внуки немного знают о тебе. Но я им расскажу... Что ты был исполнитель, а не человек с кругозором, каким был Бен Гурион. Вы все - поколение, которое потеряло перспективу... Ты делал все сам, ты думал, что ты - Царь Давид... Но одно ты должен запомнить - ты всегда был Яго - ты цеплялся к задницам премьер-министров, ты так делал всегда. Бегин, Голда, даже Эшкол... Ты всегда был дисциплинирован, всегда - как хороший римский генерал. Но не Цезарь...

Ты мог стать премьер-министром - много лет назад. Ты создал лучшую армию в мире - лучше, чем немцы Роммеля. Это значит - самых лучших убийц…

Когда ты умрешь, ты должен знать, что я думаю, что ты был фальшивкой, подделкой, всего лишь умелым убийцей. Ты хотел искупить свое прошлое, тебя мучила совесть - вот почему ты так старался подписать мир с Египтом. Ты сказал в интервью, что если бы ты мог начать жизнь заново, ты не заводил бы семьи. Ты хотел сказать, что мы - твоя ошибка. Но обстоятельства изменились. Теперь я взрослый, я снимаю фильмы. И ошибка теперь - это ты".

Монолог этот сильно сокращен, но в оригинале - в американской биографии Даяна ("Warrior, Statesman" by Robert Slater) он такой же бессвязный. Источник автором книги не приводится, но по всей верoятности, ему рассказала об этой сцене жена Даянa, Рахиль. Именно она выписала Асси чек на сумму, которую он попросил у отца. После его ухода Даян долго сидел в кресле и не говорил даже с ней...

В октябре ему стало плохо - пришлось срочно везти его в госпиталь, где он и умер от инфаркта. Его похоронили в воскресенье, 18-го октября 1981 года.

В завещании Даян просил, чтобы похороны были в его родном селе, Нахалале, без шума и почестей, и "чтобы в его честь ничего не называли". Воля его была исполнена только частично - гроб, например, несли шесть генералов Армии Обороны Израиля. Премьер-министр Бегин произнес речь, в которой сравнивал покойного с библейскими Гидеоном и Ионатаном, на похоронах присутствовали иностранные дeлегации. Eгипетскую возглавлял Бутрос Бутрос-Гали…

Частное завещание Даян было оглашено позднее, в семейном кругу. Все, что у него было, он завещал жене - и просил детей его завещание не оспаривать. Они с волей отца не согласились. Любимица, Яэль, даже выразила свои чувства в письменном виде. Она сообщила, что "после прочтения завещания любит отца не меньше, но она его больше не уважает. Такой мудрый человек, как он, должен был распорядиться своим имуществом совершенно иначе. Археологическая коллекция должна перейти государству, а дом остаться в семье, поэтому Рахиль Даян - во имя чести и справедливости - не имеет права ни на то, ни на другое". То, что она распределяла и честь и справедливость за чужoй счет, Яэль не остановило. И даже то, что оспаривать завещание в суде можно было только на основе утверждения, что истец считает завещателя ненормальным, тоже действия не возымело.

Дочь действительно не уважала ни своего отца, ни даже свое доброе имя...

Через 30 дней после смерти Даян его сын Ади, видимо, не желая отстать от брата и сестры, написал письмо покойному, которое даже опубликовал. Начиналось оно так - "Через 45 минут после прочтения завещания мы вышли от нотариуса - трое твоих униженных детей и одна миллионерша." Дальше все продолжалось в том же духе. Ади предположил, что карьера отца была случайной, и что "в Англии он не поднялся бы выше сержанта".

Заметим, кстати - предположение вполне правдоподобно. Даян действительно был английским сержантом, и даже из этого невысокого чина был разжалован. Предположение правдоподобно - но не служит к чести Англии…

Еще Ади Даян написал, что отцовская коллекция была просто набором "вшивых горшков". Он добавил, что книги отец писал исключительно из жадности, для того, чтобы получить за них много денег, что он притворялся простым фермером, а сам любил дорогие вина (насчет вин - чистая правда, Рахиль научила своего мужа ценить бордо). А если его покойный отец разочарован таким надгробным словом, то и он, его сын, разочарован тем, что у него был такой отец...

Моше Даян действительно был плохим отцом, и его дети были бы правы, заплатив ему полным к нему равнодушием. Но не той исступленной ненавистью, которую они обнаружили… Впрочем, может быть, это была оборотная сторона любви.

Рахиль Даян выполнила волю мужа и продала коллекцию. Но она продала ее за половину оценочной стоимости, с тем, чтобы коллекция осталась в израильском музее, под именем "Коллекция Моше Даяна". Он не хотел, чтобы его именем называли что бы то ни было - но в этом пункте его жена (по-видимому, единственный в мире человек, которого он искренне любил) c ним не согласилась. Спор с его детьми она решила так - каждый из них получил по 50 тысяч долларов - в нaрушение завещания их отца, но в обмен на письменное обещание не порочить его память.

Дети Даянa показали себя людьми мелкими даже в своей ненависти - они обменяли ее на наличные. Они подписали обещание - и получили обещанное...

XXII

Со времени смерти Моше Даянa и до момента написания этой повести прошло четверть века. Для истории срок этот, конечно, ничтожен, но какие-то итоги уже определились. Огромные события в мире и индивидуальные судьбы людей сплелись в сложный узор, с совершенно невероятными комбинациями. Скажем, младенец, родившийся в Иордании в 1961-ом году, и названный родителями Эйхманом - чтобы почтить память врага евреев, казненного ими - благополучно вырос, и большую часть своей жизни прожил в условиях израильской оккупации. Ни он, ни его семья неприятностей, связанных с необычным именем мальчика, не имели. Можно себе представить, что было бы с семьей, допустим, крымских татар, которые назвали бы сына Гитлером... Но Эйхман Абу-Атван благополучно вырос, и даже дал интервью корреспонденту журнала "New Yorker" Давиду Ремнику, оно было опубликовано 27-го февраля 2006 года. Эйхман Абу-Атван с гордостью сообщил корреспонденту, что он голосовал за ХАМАС…

Игал Алон, вечный соперник Даяна, умер в 1980-ом году. Его жизнь была очень похожа на жизнь Даяна - они делали то же самое, даже посты в правительстве занимали похожие, только что Алон прожил свои годы без даяновского эстрадного блеска...

Бывший протеже Жаботинкого, тот, кого он в 1902-ом устроил лондонским корреспондентом одесской газеты, из фамилии своей матери - Корнейчук - сделал себе литературный псевдоним. Он навсегда вошел в историю русской культуры как Корней Иванович Чуковский. Судьба благословила его - в отличие от Жаботинского - долгой жизнью и плодотворной старостью...

Бывший оппонент Жаботинского по словесным дуэлям о роли евреев в русской литературе, В.Г.Тан-Богораз, стал известным русским этнографом. Его внучка, Лариса Богораз, украсила историю своей семьи и своей собственной жизнью...

Орд Уингейт, создавший первые еврейские отряды коммандос, дослужился до генерала и погиб во время Второй Мировой войны, но не в бою, а в транспортном инциденте. Черчилль считал его гением. Неизбалованные хорошим к ним отношением со стороны англичан еврейские мальчишки, которых он учил воевать, полагали, что Уингейт испытывал большую преданность их делу. Вряд ли. Он с одинаковым успехом служил в Судане, в Палестине, в Эфиопии и в Бирме, и везде делал одно и то же - набирал местных ребят и делал из них воинов, сражавшихся за интересы Англии. Я даже не поручусь, что его так уж интересовали даже и интересы Англии - просто он был чудак и эксцентрик, что-то вроде второго издания Лоуренса Аравийского...

У Нахалала появился еще один известный уроженец, его зовут Меир Шалев, он принадлежит к тому же поколению, что и дети Даяна. Так же как и они, политически он очень левый, но, по-видимому, куда более талантлив. Первый роман, который принес ему известность, написан о людях Второй Алии, тех, кто построил фундамент современного Израиля. Книга так и называется "Русский Роман". Очень, надо сказать, ироничное повествование. Его следующий роман - "Есав" - еще лучше, и когда-нибудь, возможно, принесет автору какую-нибудь звонкую литературную премию...

Ну, и конечно, наряду со всеми этими судьбaми вплетена в пестрый ковер истории и еще одна яркая нить - жизнь стража Железной Стены, старшего тысячника, которого называли "Моше Араб", но также и "визирь Муса", эгоиста и ловца удачи, плохого мужа и отца, коллекционера старых горшков и молодых женщин, министра сельского хозяйства, министра войны и министра иностранных дел, воина, фермера и дипломата, человека, который воевал в бесcчетных израильских войнах - и который подписал первый мирный договор с соседями, который заключила его страна.

Мир этот все еще цел, спустя 25 лет после его смерти - наверное, Даян не пожелал бы себе памятника лучше.